Военные действия Израиля последних лет всё чаще выходят за рамки палестинского вопроса и затрагивают территорию других суверенных государств. Удары по Ливану, Сирии, Ирану, Йемену, а затем и по Катару показали: ближневосточный конфликт перестал быть локальным и всё больше превращается в проверку прочности всей системы международного права.
Ключевой вопрос уже не только в том, кто и по каким целям наносит удары. Вопрос шире: что происходит с международным порядком, если одно государство может применять силу на территории других стран, а Совет Безопасности ООН оказывается неспособен дать чёткую правовую оценку происходящему?
Устав ООН запрещает угрозу силой и применение силы против территориальной целостности или политической независимости государств. Исключения крайне ограничены: самооборона в случае вооружённого нападения или санкция Совета Безопасности. Именно поэтому удары по территории третьих стран вызывают настолько жёсткую реакцию дипломатов и правозащитников.
Особенно показательным стал удар Израиля по Дохе. Катар — не просто государство Персидского залива, а один из ключевых посредников в переговорах по Газе. После атаки Совбез ООН осудил удары по Катару, однако в заявлении не назвал Израиль. Для критиков это стало символом институциональной слабости ООН: Совет Безопасности способен выразить обеспокоенность, но не всегда готов прямо определить агрессора и дать юридическую квалификацию его действиям.
Во время обсуждения в ООН представитель Алжира сформулировал проблему предельно жёстко: безнаказанность порождает войну, а молчание международного сообщества подпитывает хаос. Это не просто дипломатическая риторика. Речь идёт о риске, при котором исключение постепенно становится нормой: если удар по территории одного государства не влечёт серьёзных последствий, у других игроков появляется соблазн действовать так же.
Позиция западных союзников Израиля также неоднородна. Великобритания, например, прямо назвала удары по Дохе вопиющим нарушением суверенитета и территориальной целостности Катара. Это важно: претензии к Израилю в этом случае звучат не только от арабских стран или правозащитных организаций, но и от постоянного члена Совбеза ООН.
Отдельная линия критики связана с ролью США.
Правозащитные организации, включая Human Rights Watch и Amnesty International, неоднократно указывали, что американское вето в Совбезе блокирует решения по Газе и фактически ослабляет механизмы международной ответственности. В результате Совет Безопасности — орган, который должен отвечать за поддержание международного мира и безопасности, — сам становится примером политического тупика.
При этом утверждать, что вся система ООН полностью бездействует, было бы неточно. Генассамблея ООН инициировала обращение в Международный суд ООН по вопросу израильской оккупации, а большинство стран на слушаниях заявляли о нарушениях международного права. Однако решения и консультативные заключения такого рода имеют ограниченный практический эффект, если за ними не следует политическая воля государств и реальные меры Совбеза.
Именно здесь возникает главный риск. Международное право держится не только на текстах договоров, но и на убеждении, что правила применяются ко всем. Если сильные государства или их союзники получают возможность трактовать самооборону максимально широко, наносить удары по территории других стран и избегать ответственности, это подрывает саму идею универсальных правил.
Для Ближнего Востока такой прецедент означает дальнейшую регионализацию войны. Для мира — опасную эрозию нормы, которая после Второй мировой войны считалась фундаментальной: запрета на произвольное применение силы против суверенных государств.
Поэтому спор вокруг действий Израиля — это уже не только спор о Газе, ХАМАС или безопасности Израиля. Это спор о том, способна ли международная система удержать базовый принцип: даже в условиях угроз и конфликтов сила не должна становиться заменой права.